Неточные совпадения
Герой, однако же, совсем этого не замечал, рассказывая множество приятных
вещей, которые уже случалось ему произносить в подобных случаях в разных местах: именно в Симбирской губернии у Софрона Ивановича Беспечного, где были тогда
дочь его Аделаида Софроновна с тремя золовками: Марьей Гавриловной, Александрой Гавриловной и Адельгейдой Гавриловной; у Федора Федоровича Перекроева в Рязанской губернии; у Фрола Васильевича Победоносного в Пензенской губернии и у брата его Петра Васильевича, где были свояченица его Катерина Михайловна и внучатные сестры ее Роза Федоровна и Эмилия Федоровна; в Вятской губернии у Петра Варсонофьевича, где была сестра невестки его Пелагея Егоровна с племянницей Софьей Ростиславной и двумя сводными сестрами — Софией Александровной и Маклатурой Александровной.
Она любит соблазнительные анекдоты и сама говорит иногда неприличные
вещи, когда
дочери нет в комнате.
— Приезжает домой светская дама с гостьей и кричит на горничную: «Зачем это вы переставили мебель и
вещи в гостиной так глупо, бессмысленно?» — «Это не я-с, это барышня приказали». Тогда мамаша говорит гостье: «У моей
дочери замечательно остроумная фантазия».
Лонгрен не вполне поверил бы этому, не будь он так занят своими мыслями. Их разговор стал деловым и подробным. Матрос сказал
дочери, чтобы она уложила его мешок; перечислил все необходимые
вещи и дал несколько советов.
Сухаревка —
дочь войны. Смоленский рынок — сын чумы. Он старше Сухаревки на 35 лет. Он родился в 1777 году. После московской чумы последовал приказ властей продавать подержанные
вещи исключительно на Смоленском рынке и то только по воскресеньям во избежание разнесения заразы.
Когда он кончил, то Марья Алексевна видела, что с таким разбойником нечего говорить, и потому прямо стала говорить о чувствах, что она была огорчена, собственно, тем, что Верочка вышла замуж, не испросивши согласия родительского, потому что это для материнского сердца очень больно; ну, а когда дело пошло о материнских чувствах и огорчениях, то, натурально, разговор стал представлять для обеих сторон более только тот интерес, что, дескать, нельзя же не говорить и об этом, так приличие требует; удовлетворили приличию, поговорили, — Марья Алексевна, что она, как любящая мать, была огорчена, — Лопухов, что она, как любящая мать, может и не огорчаться; когда же исполнили меру приличия надлежащею длиною рассуждений о чувствах, перешли к другому пункту, требуемому приличием, что мы всегда желали своей
дочери счастья, — с одной стороны, а с другой стороны отвечалось, что это, конечно,
вещь несомненная; когда разговор был доведен до приличной длины и по этому пункту, стали прощаться, тоже с объяснениями такой длины, какая требуется благородным приличием, и результатом всего оказалось, что Лопухов, понимая расстройство материнского сердца, не просит Марью Алексевну теперь же дать
дочери позволения видеться с нею, потому что теперь это, быть может, было бы еще тяжело для материнского сердца, а что вот Марья Алексевна будет слышать, что Верочка живет счастливо, в чем, конечно, всегда и состояло единственное желание Марьи Алексевны, и тогда материнское сердце ее совершенно успокоится, стало быть, тогда она будет в состоянии видеться с
дочерью, не огорчаясь.
Уцелев одна из всей семьи, она стала бояться за свою ненужную жизнь и безжалостно отталкивала все, что могло физически или морально расстроить равновесие, обеспокоить, огорчить. Боясь прошедшего и воспоминаний, она удаляла все
вещи, принадлежавшие
дочерям, даже их портреты. То же было после княжны — какаду и обезьяна были сосланы в людскую, потом высланы из дома. Обезьяна доживала свой век в кучерской у Сенатора, задыхаясь от нежинских корешков и потешая форейторов.
И, странная
вещь, после своего визита к maman, которая, конечно, с истинно светским тактом открыла глаза недоумевавшей
дочери, Антонида Ивановна как будто почувствовала большее уважение к мужу, потому что и в ее жизни явился хоть какой-нибудь интерес.
Одним словом, много было бы чего рассказать, но Лизавета Прокофьевна, ее
дочери и даже князь Щ. были до того уже поражены всем этим «террором», что даже боялись и упоминать об иных
вещах в разговоре с Евгением Павловичем, хотя и знали, что он и без них хорошо знает историю последних увлечений Аглаи Ивановны.
Это слишком ответственная
вещь, и я не взялся бы сам воспитывать собственную
дочь.
Поварчивала мать Манефа на Смолокурова, зачем, дескать, столь дорогие
вещи закупаешь, но Марко Данилыч отвечал: «Нельзя же Дуню кой-как устроить, всем ведомы мои достатки, все знают, что она у меня одна-единственная
дочь, недобрые, позорные слухи могут разнестись про меня по купечеству, ежель на
дочь поскуплюсь я.
— Знающие люди доподлинно так заверяют, — спокойно ответил Чубалов. — Опять же у нас насчет самых редкостных
вещей особые записи ведутся. И так икона с записью. Была она после также комнатной иконой у царевны Евдокии Алексеевны, царя Алексея Михайловича меньшой
дочери, а от нее господам Хитровым досталась, а от них в другие роды пошла, вот теперь и до наших рук доспела.
Видал я ее потом в таких
вещах, как «Отец и
дочь» Ободовского и «Гризельда и Персиваль», и глубоко сожалел о том, что она навек не осталась русской простой девушкой, Авдотьей Максимовной, которую Ваня Бородкин спасает от срама.
Мать с горячностью возразила: «И вы думаете, что я захочу воспользоваться какими-нибудь
вещами или платьями после покойницы свекрови, когда у ней осталась незамужняя родная
дочь?..
Она помещалась в узеньком, но довольно глубоком погребке, какие московское купечество весьма часто устраивает в отдаленных комнатах своих домов для хранения вин, мариновки, варенья и прочих
вещей, до которых не положено касаться наемной руке, а за которыми ходит сама хозяйка, или ее
дочь, или свояченица, или падчерица.
Книжка, как ближайшая причина, была отнята; потом пошли родительские поучения, вовеки нескончаемые; Марье Степановне показалось, что Вава ей повинуется не совсем с радостью, что она даже хмурит брови и иногда смеет отвечать; против таких
вещей, согласитесь сами, надобно было взять решительные меры; Марья Степановна скрыла до поры до времени свою теплую любовь к
дочери и начала ее гнать и теснить на всяком шагу.
Калисфения Фемистокловна наскоро с убытком продала кондитерскую и вывезла лучшие
вещи из обстановки, находившейся при ней, квартиры к
дочери. Остальное все было продано вместе с кондитерскою.
— Вот моя
дочь, господин комиссар… Прикажите ей собрать все ее
вещи и следовать за мной.
— Об этих
вещах надо говорить заблаговременно,
дочь моя, — отвечала ей фрау Леноре на том же языке.
«Как! Надворный Судья танцует с
дочерью генерал-губернатора? Это
вещь небывалая, тут кроется что-нибудь необыкновенное».
Панауров, красивый, немножко наглый, закуривающий из лампадки и посвистывающий, казался ее отцу совершенным ничтожеством, и, когда потом зять в своих письмах стал требовать приданого, старик написал
дочери, что посылает ей в деревню шубы, серебро и разные
вещи, оставшиеся после матери, и 30 тысяч деньгами, но без родительского благословения; потом прислал еще 20 тысяч.
Жадов. Что? Как вы можете говорить при
дочери такие
вещи! Увольте нас от своего посещения… сейчас же, сейчас же.
Мать ее была из рода Бактеевых и очень богата: она оставила
дочери девятьсот душ крестьян, много денег и еще более драгоценных
вещей и серебра; после отца также получила она триста душ; итак она была богатая сирота и будущая богатая невеста.
Графиня устроилась в одной комнате со своей
дочерью, а Ольга Ивановна в кабинете доктора, из которого часть мебели и
вещей перенесены были в очищенный хозяином светлый новый сарайчик, куда и перебрался Федор Дмитриевич, и это помещение было немного удобнее походной палатки.
Дочь преобразователя силою
вещей выдвигалась на первый план в разгаре национального чувства, которое овладевало русскими, видевшими, что наверху, при падении одного немца возникал другой, а дела все ухудшались.
— Опять вы меня в Макиавелли пожаловали. Вовсе нет. Антонина Дмитриевна тем только и занимается, что нашивает приданое какой-нибудь унтер-офицерской
дочери Мавре Беспаловой или приютской сироте Авдотье Вахрамеевой — это все в порядке
вещей. Говорить с ней о том, о чем я с вами теперь говорю, — значит только вызывать ее на разные изящные выражения, вы сами знаете…
— Но хороша и мать, — какие
вещи рассказывает про
дочь! — продолжала Анна Юрьевна.
И слезы, как их ни старался удержать граф, снова заискрились на его глазах, и он только старался поскорее их смигнуть, чтобы не сердить ими Бегушева. Собственно, под распоряжением по гардеробу
дочери Хвостиков разумел то, что, собрав оставленные ею
вещи и платья в городской квартире Тюменева, продал их за бесценок!
— Полно, родная, мне и без того моченьки нет, что-то так тяжко взгрустнулось, так
вещее замерло, и сама не знаю о чем! — отвечала, всхлипывая,
дочь.
— По разуму
вещей это так, — согласился он. — Но все же надо действовать пока осторожнее… Чтобы разрешить вопрос о их взаимных чувствах, я на днях познакомлю их. У Владимира нет отца, нет даже, кроме меня, покровителя, за него некому заслать сватов, так я сам буду его сватом перед самим собою и моей
дочерью…
Маменьке поручали наблюдать за хозяйством и потом разделить нас и
дочерей выдать замуж, наградя
вещами и платьями, коих, NB, у маменьки было до пропасти, еще от их бабушек оставшихся.
«Прошу вас к будущему четвергу приготовить все брильянтовые, хозяйственные и усадебные
вещи по составленной после смерти вашего мужа описи. Я намерен принять и приступить к управлению имением, а равным образом прошу вас выехать из усадьбы, в которой не считаю нужным, по случаю отсутствия вашей
дочери, освещать, отапливать дом и держать горничную прислугу, чтобы тем прекратить всякие излишние расходы, могущие, при вашей жизни в оной, последовать из имения малолетней, на каковое вы не имеете никакого права.
Но мы, старики-родители, на эти
вещи смотрим иначе: во-первых, нам кажется, что
дочь наша еще молода, нам как-то страшно отпустить ее в чужие руки, и очень натурально, что нас беспокоит, как она будет жить?
— А какая досадная
вещь вышла… Я вам писала, — директор банка обещал мне немедленно дать вам место в банке, как только приедете. Вчера захожу к нему, — оказывается, он совсем неожиданно уехал за границу В Карлсбаде у него опасно заболела
дочь. Спрашивала я помощника директора, ему он ничего не говорил о вас. Такая досада. Придется вам ждать, пока воротится директор.
Артур и Тереза гуляли долго. Беседовали они о самых обыкновенных
вещах, много шутили, много смеялись…О старике-музыканте, его
дочери, мудрых людях и «шарлатане» не было и помину. Барон не сказал ни одной колкости…Он был любезен, как в былые годы в Вене, в доме Гейленштралей. Когда он проводил Терезу к ее кабриолету, стоявшему недалеко от домика Блаухер, было уже совершенно темно.
У Инны Ивановны, кроме младшего, Павлуши, есть еще сын, семейный, у которого она, собственно, и живет, так как своих средств не имеет; но оттого ли, что Николай порядочно суховатый человек, или по самой природе
вещей ее больше тянет к
дочери, всякое свое горе и беспокойство она несет к нам.
Надежда. Разве можно говорить с
дочерью о таких грешных
вещах? (Закрывает уши.) Я не хочу слушать.
— Бога ради, Катерина Архиповна, не говорите мне об этих
вещах, которых я и знать не хочу, — перебил Хозаров, очень, впрочем, довольный, что услыхал о бабушкином состоянии, — я женюсь только на вашей
дочери и желаю только владеть ими, а больше мне ничего не надобно.
— Послушайте, Катерина Архиповна, в подобных
вещах нужно выбирать два полюса: или решительно не выдавать
дочь, если это невыгодно по вашим понятиям, или выдавать без всякого размышления, а так, потому только, что дочке этого желается.
Старуха сначала смеялась над новой проделкой зятя, но
дочь плакала, и материнское сердце снова не вытерпело: она решилась объясниться с Сергеем Петровичем, но сей последний на все ее вопросы не удостоил даже и ответить и продолжал сбирать свои
вещи.
Кисельников. Да, на бедность. «Ты, говорит, в конуре живешь… И
дочь, говорит, держишь в собачьей конуре… Вот, говорит, ей флигель, хороший, хороший. И тебе, говорит, и всем дам. Хочешь, говорит?» Я хочу, я пойду; вот я все возьму, я пойду. (Собирает
вещи.) Я пошел. Талан-доля…
«Великая
дочь моего сына! —
вещал он с умилением.
Всё это очень хорошие
вещи, но, мой друг, вы не забывайте, что она моя
дочь!
Кто-то из охотников вмешиваться не в свое дело сообщил письмом князю Петру Ивановичу, что в Орловской гимназии происходят будто бы непозволительные
вещи, — а именно — будто учитель истории (кажется) Вас. Ив. Фортунатов (тогда уже почтенный старик) излагает ученикам «революционные экзерсисы», а почетный попечитель гимназии, флота капитан 2-го ранга Мордарий Васильевич Милюков (на
дочери которого впоследствии был женат В. Якушкин), будто бы оказывает этому вредному делу потворство.
Далее этого идти уже некуда, и можно с утвердительностью сказать, что действительно «последняя
вещь горше первой», ибо
дочь крестьянки еще «для прилики» слышала наставление: «веди себя честно», а «
дочери девиц», как выразилась одна из них на суде, получают от своих матерей «прямое руководство к своей жизни». Здесь, к удовольствию селохвалителей и градоненавистников, городские фрукты действительно оказываются гнилостнее деревенских, но дело не в скверных концах, а в дурных началах…